Опера Каварадосси, или Струльдбруги поневоле

Поделиться в соцсетях

«Император Атлантиды» Виктора Ульмана в «Геликон-опере»

Пожары дымные заката
Пророчества о нашем дне… (Блок «Возмездие»)

Среди тысяч и тысяч произведений оперного жанра, написанных за четыре с лишком века его существования, есть одно, стопроцентно единственное в своём роде — опера  Виктора Ульмана «Император Атлантиды, или Смерть отрекается», премьеру которой показал недавно театр «Геликон-опера».

Досуг в золотой клетке

Родилась она… в концлагере. Концлагере совсем не похожем на другие, но… об этом чуть ниже. Написал эту оперу крещёный чешский еврей Виктор Ульман — музыкант, который примерно до своего сорокалетия вполне мог считать себя если и не баловнем судьбы, то, по крайней мере талантом,  её дарами совсем не обделённым. Судите сами.

Виктор Ульман (1898 — 1944)

Родился в принявшей католичество и не испытывавшей особых материальных проблем семье кадрового служивого, которая ещё в детские годы будущего композитора перебралась из захолустного Тешена в стольную Вену. Поступил на юридический в Венский университет, но… победила музыка и несостоявшийся юрист и очень многообещающий музыкант попал в круг Арнольда Шёнберга, по рекомендации которого и переехал в Прагу, где служил дирижёром в Новом Немецком театре. А вскоре и вовсе возглавил, хотя и ненадолго, небольшую оперную труппу в чешском городке, который в те годы назывался Aussig an der Elbe (сегодня — Усти-над-Лабем).

Работал в Цюрихской опере . Начал писать первую оперу — «Разбитый кувшин» — по Генриху фон Клейсту. И, вполне возможно, стал бы весьма заметной персоной в музыкальном мире Европы, но, как это часто бывало и бывает в Старом Свете, неспешную беседу муз прервали пушки.

И вот тут-то, к сожалению, Ульману везти перестало.

То ли бывший фронтовик Первой мировой рассчитывал на признание своих заслуг, то ли уповал на элементарное везение, но… вовремя унести ноги от нацистского «нового порядка» он не успел и был отправлен в концлагерь Терезиенштадт, для краткости просто Терезин. Где и попал, правда,  не на какие-нибудь общие работы, где заключённые день и ночь долбали кайлом, а в отдел по организации досуга.

«Досуг? В концлагере?» — возможно, покрутит выразительно пальцем у виска иной читатель. Именно! Концлагерь-то был не простой, а образцово-показательный. Вроде СЛОНа (Соловецкого лагеря особого назначения) в те годы его существования, когда туда наезжали Максим Горький и делегации советских писателей: там — силами зэков! — игрались спектакли, выходили журналы, работали кружки… словом, успешно создавалась имитация того самого досуга.

Немцы во многом переняли опыт советских заплечных дел мастеров, в том числе и в плане чистой показухи. Посему витрину для любопытствующих журналистов, политиков и прочих безответственных трепачей, почему-то беспрестанно писавших и говоривших о якобы притеснениях евреев в Третьем рейхе, сварганили в старинной крепости Терезиенштдат ну просто на диво.

Читаем современную энциклопедию: «Терезиенштадт отличался очень высоким образовательным и профессиональным уровнем заключённых…было немало учёных, литераторов, музыкантов, политиков с международной известностью. Действовали синагоги и христианские молитвенные дома. Были лекционные залы, библиотека в 100 тысяч томов,  выпускались журналы, проводились спектакли и выставки». Именно об этом с неуловимой двойственностью написал классик: «Исполнять Бетховена евреям Разрешило всё-таки СС».

Ворота бывшего концлагеря Терезин. Современное фото

Вот в какие условия попал Виктор Ульман! Он, конечно, мог сколько угодно рассуждать (в эссе «Гёте и гетто»), что «Терезин не препятствовал, но способствовал моей музыкальной работе, что мы ни в коем случае не сидели, плача и стеная, на брегах рек вавилонских, что наша воля к культуре была адекватна нашей воле к жизни…»

Пусть так. Но в глубине души Ульман, конечно, не мог не понимать, что нет ему выхода на волю из этой золочёной клетки, через прутья которой фигурально, а порою и реально был пропущен электрический ток… (Послевоенная статистика суха и безжалостна: из полутораста сотен тысяч узников Терезина выжили чуть более 10%…).  И в самой глубине души он наверняка чувствовал себя Марио Каварадосси в темнице замка Святого Ангела, не ведающего, когда к нему сумрачным азраилом ввалится вертухай и возвестит, что «лишь час остался»…

А коли так, то надо было спеть свою «арию» — о том, что было, что творится вокруг и что будет. И, разумеется — чтобы помнили. Ульман «спел» — в партитуре слышны и его кумир Шёнберг, и австро-немецкие lied, и зонги Вайля и Брехта, и американский блюз, и главный протестантский хорал Ein freste Burg ist unser Gott, и даже имперский гимн Gott erhalte Franz den Kaiser… Ульман спел — опера дошла до генеральной репетиции. «Рецензия» свыше оказалась быстрой, свирепой и беспощадной —  автора и его либреттиста, Роберта Кина, отправили в Освенцим, где оба буквально через день пребывания сгинули в газовой камере…

Узники «золотой клетки»

Партитура же «Императора Атлантиды» оказалась в итоге в концлагерном архиве. Музыковеды, кстати, утверждают, что благодаря ему произведения Ульмана периода заключения сохранились лучше, чем те, что были созданы до него!

В роковой же для нацистов день 9 мая 1945 года им было явно не до терезинского архива:  его то ли не успели, то ли просто не сочли нужным уничтожить. И оказалось, что партитуры, как и рукописи, иногда не горят — «Император Атлантиды», пробыв в полочном узилище тридцать лет, воскрес в 1975 году в городе Анны Франк — Амстердаме.

И прошло ещё сорок лет до тех пор, когда «посмертную» оперу Ульмана услышали и увидели в России. Но все предыдущие исполнения проходили либо в концертном варианте, либо в очень популярном ныне «полу-концертном» формате semi-stage. Честь же первого полноценного сценического воплощения этой уникальной оперы принадлежит именно «Геликону» и его постановочной группе: ученику Дмитрия Бертмана Вадиму Летунову (спектакль — его дипломная работа), дирижёру Елене Сосульниковой и художнику Ростиславу Протасову.

Император и струльдбруги

Сюжет её прост: в некотором царстве-государстве под названием Атлантида (намёк на его грядущую участь «в один бедственный день и одну бедственную ночь»?) правит запершийся в своём то ли дворце, то ли бункере  и окончательно утративший всякие представления о времени, границах и приличиях диктатор-император, развязавший вдобавок грандиозную, мирового масштаба войну всех против всех. На огромном и постоянно меняющем окраску шаре за его спиной колюче пылают тысячи огоньков, напоминая и о чудовищном глобусе Абадонны, и о комическом глобусе из чаплинского «Великого диктатора» и даже об огромной, мертвенно-холодной луне из геликоновской же постановки «Турандот»…

Император — Михаил Никаноров

И так «достал» этот диктатор буквально всех в этом вконец свихнувшемся, опрокинутом вверх тормашками мире,  что даже сама Смерть отказывается выполнять свои обязанности и люди поневоле и на беду свою становятся бессмертными. Но совсем не как олимпийские боги. А как уродливые, тошнотворные струльдбруги из придуманной Джонатаном Свифтом страны Лаггнегг.

О Свифте и, натурально, Оруэлле вообще очень многое напоминает в этой постановке, в которой Смерть возвращается к своей жатве только поле того, как первым на ней падёт именно император.

Изложенная языком музыкального театра философская притча дала возможность с лучшей стороны показать себя многим певцам-актёрам «Геликона».

Император Михаила Никанорова — сущая живая мумия. «Высушенный», чуждый всякой живинки голос, сухие, отрывистые, похожие на лай команды; движения, при которых, кажется, слышишь скрип проржавевших шарниров… Император Константина Бржинского совсем иной. В его голосе есть намёки — и тем более кошмарным, более непредсказуемым для мира выходит создаваемый артистом образ!  — на какие-то давно вроде бы изжитые эмоции и переживания, но, право, лучше бы их не было…

«О, корона, дар презренный…» (Император — Константин Бржинский)

В финале весь затянутый в чёрное диктатор неожиданно оказывается во всём белом, но что такое эти «белые одежды»? Традиционное для многих народов чисто бельё в смертный час? Или обитателя бункера-дворца додушивают, добивают — как плащ Деяниры Геракла — снега (а может, радиоактивный пепел?) с руин, в которые начатые им войны превратили весь мир? Зритель волен решить сам.

«Подпорки» Императора — знакомые и знаковые для всякого тоталитарного режима Громкоговоритель (он же матюгальник) в безупречной, точно-механической интерпретации Николая Пацюка. Доживи  Ульман до наших дней он, не сомневаюсь, вывел бы на сцену Телевизор…

Плюс травестийный, транслирующий высочайшие приказы и распоряжения Барабанщик: если отрывистые, суховатые интонации Ольги Спицыной больше под стать  образному строю Императора-Никанорова, то обольстительная, даже с чертами вамп Юлия Никанорова отчасти являет собою образ современной и почему-то такой привлекательной для обывателя Пропаганды.

Барабанщик — Юлия Никанорова

Интересно, успел ли Ульман прочесть или услышать написанные в 1943-м знаменитые стихи Брехта: «Шагают бараны, Бьют барабаны, Кожу для них Дают сами бараны»? Словом, сплошная чернуха…

Но вообще-то чёрный (с небольшими вкраплениями тёмно-красного) —  ожидаемо доминирующий цвет спектакля. Почти все персонажи точно накрепко и до дна души прокопчены дымами охвативших мир пожаров… В чёрное, естественно, облачена  и Смерть. Образ, созданный Александром Киселёвым, более традиционен — демоническая, ледяная, безжалостная, чуждая всем человеческим страстям и эмоциям фигура.

Смерть — Александр Киселёв

Тот же образ у Дмитрия Скорикова, если позволительно так сказать,  даже не лишён некоего обаяния и более «приближен» к простому человеку», он даже чем-то напоминает Джо Блэка из знаменитого голливудского фильма…

Противовес ему — Арлекин в виртуозном исполнении Виталия Фомина. Нет, он совсем не ангел света, его интонации грубоваты, пронзительны, подчас просто пошловаты… Но не нами открыто, что единственной альтернативой Смерти является именно Смех…

Арлекин — Виталий Фомин

«А что-нибудь человеческое в этом представлении есть?» — вправе спросить любой зритель. Есть — затерявшиеся ещё до начала спектакля среди зрителей Девушка в намеренно диссонирующем со всей цветовой палитрой спектакля сиреневом платье (прекрасноголосая  Александра Соколова) и Солдат (простодушный Сергей Абабкин), их выводит на авансцену Зала княгини Шаховской… ну, конечно же, Смерть! (Красноречивый и прозрачный намёк постановщика зрителям: это — не про какие-то абстракции, это — про вас…)

Девушка и Солдат — Александра Соколова и Сергей Абабкин

Я б немецкий не выучил только за то…

Именно поэтому героям, прежде чем вступить в диалог, надо друг в друга обязательно выстрелить, хотя лучше сказать — убить друг друга… И тут из музыкальной ткани оперы куда-то исчезают и ирония, и злость, и яд, и гротеск, узнаваемо меняется даже язык.

Важнейшие для развития сюжета моменты исполняются на русском, бОльшая часть остального — на немецком, немецком «аусвайсов» и «орднунгов», том самом языке, который «я не выучил бы только за то, что им разговаривал Гитлер». И совсем небольшой кусок, связанный  с Девушкой и Солдатом — на языке гётевских «Мариенбадских элегий» и малеровской «Песни о Земле»…

Сценическое решение «Императора Атлантиды» от Вадима Летунова предельно скупо, чётко выстроено и, что редкость в наши дни, начисто лишена столь характерных для пресловутой «режоперы» и никак не продиктованных музыкальной драматургией трюков и выкрутасов, от некоторых из которых иногда хочется пригласить в зал психиатра.

Минимально необходимый уровень выразительных средств — и максимум образных и на каждом шагу перекликающихся с современностью образных ассоциаций у зрителя. В чём постановщик встречает полное понимание и содействие музыкального руководителя спектакля: работа Елены Сосульниковой не вызывает никакого желания спорить о якобы мужской и женской «дирижуре».

Постановщик предпосылает спектаклю слова Фридриха Ницше: «Есть два пути избавить нас от страданий: быстрая смерть и продолжительная любовь». Да здравствует любовь!  — и в финале Девушка и Солдат уходят — ну совсем как боги по радуге в финале вагнеровского «Золота Рейна»! — по внезапно прорывающемуся в зал мощному лучу яркого-яркого света…

Тут поневоле вспомнится и другое — название последнего, уже посмертного  фильма создателя бессмертного «Обыкновенного фашизма» Михаила Ромма —

«И всё-таки я верю…»

Георгий Осипов

Фото Ирины Шымчак и Антона Дубровского

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Back to top button